«Совали кактус в лицо, топили в тазу, брили голову» – что помнят о своем детстве воспитанники интернатов

В детских домах и интернатах для взрослых насилие – норма жизни и самый эффективный способ управления людьми. Детям и взрослым, которые попадают в эту легализованную государством систему насилия над личностью, потом практически невозможно помочь. Спецкор Ъ Ольга Алленова продолжает рассказывать об интернатах, которых не должно быть, о людях, которые имеют право жить иной жизнью, и о том, как этим людям можно помочь.

Слишком длинный язык

Наташа – тонкая шатенка подросткового вида, хотя ей уже 27. С рожденья она одна. У нее нет друзей, родных, близких. Недавно она, благодаря волонтерам, стала выходить из интерната в трудовую мастерскую при маленькой НКО. Наташа просит не упоминать название НКО и даже город: «Я такая зашуганная. Вдруг они будут уколы мне делать? Таблетки можно выплюнуть. Можно даже проглотить, а потом пальцы в рот – и в унитаз. А укол – это уже все. Конец. А я все-таки верю еще, что у меня будет другая жизнь».

Несколько лет назад ее перевели из детского дома-интерната для детей с умственной отсталостью в психоневрологический интернат. О жизни в ПНИ она рассказывает спокойно, даже отстраненно. Как будто все это происходит не с ней, а с кем-то другим.

– Медсестра в детском доме сказала, что у меня язык длинный и в ПНИ мне его подрежут. В первый же вечер в ПНИ мне дали вечером таблетку. Сказали, что успокаивающая. А там лежали в палате со мной девочки, они сказали: «Не пей, будет плохо». Но я им не поверила. Я никому не верю. Я ее выпила, розовая такая таблетка. Утром меня трясет, мне плохо, я с кровати упала. Девушка была со мной в палате, она мне помогла подняться.

На второй день мне дали эту таблетку, на третий – я все выпила, но мне все хуже становилось, я утром падала, голова кружилась. Один раз медсестра пришла, а я на полу лежу, она говорит: «Не подходите к ней, она придуряется». Потом я стала спрашивать у ребят про эти таблетки, и мне сказали: «Тебя же предупреждали, дура». И что нормальные их не пьют. Мне показали тех, кто лежит весь день в кровати, ходит под себя. И сказали, что им тоже давали эти таблетки и они на голову больные стали. Я поняла, что тоже стану дурочкой, буду под себя в туалет ходить. И перестала их пить. Медсестра иногда заставляла рот открыть, но я научилась прятать их за щеку.

Эти таблетки я просто тупо накопила, чтобы потом разом все выпить. И когда много их собрала, перед сном молитву прочитала – если вдруг помру, чтобы Бог меня простил. А если Он не хочет, чтобы я умерла, если хочет, чтобы я выжила, то пусть даст мне другую жизнь, но не здесь.

Я их выпила. Утром мне было очень плохо, я ничего не помню, вызвали скорую. Мне делали уколы, капельницы, но никто не знал, почему мне так плохо. Я никому не сказала, что выпила много таблеток. Пришел какой-то мужик, с тетрадкой. Вопросы задавал. Я сказала, что каждый день мне дают таблетки, я их пью и мне от них плохо. И тут же эти таблетки мне отменили. Больше таблетки не давали. Я сейчас не падаю в обмороки. И волонтеры ко мне приходят.

Наташа вспоминает свою соседку Лиду, у которой однажды разболелся зуб.

– Она на стенку лезла от боли. А ей давали эту розовую таблетку, чтобы она успокоилась. Не зубы лечили, а успокаивали Лидку. А она не могла спать, сонная ходила по коридору, мычала. Когда температура под 40 поднялась, ее к врачу отвезли. А я сама себе выдрала зуб. Расшатала и выдрала. Он болел. Но если бы я пошла с такой проблемой к медсестре, мне бы тоже таблетку эту дали. А я себе слово дала, что больше ни одной таблетки этой не выпью. Еще я уколов сонных боюсь. От них мне совсем плохо.

Мы сидим с ней в маленькой мастерской во время обеденного перерыва. В комнате никого нет, кроме психолога, который работает в этой НКО. Психолог знает историю Наташи очень хорошо – она общается с девушкой уже два месяца. С тех пор, как волонтеры познакомились с Наташей, ее жизнь сильно изменилась. Она сама считает главным своим достижением то, что научилась говорить про свои чувства. В детском доме ребенку кажется, что он сам, его мысли и чувства – ненужные, мелкие, неинтересные. И всю жизнь он скрывает себя настоящего, хочет казаться кем угодно, но не собой. Он себя не любит, а часто и ненавидит – ведь в том, что его бросили родители, он винит в первую очередь себя.

– Когда я была маленькой, я молилась, чтобы Бог мне дал семью, – говорит Наташа. – Почему детей оставляют? Наверное, просто люди не знают, что в детдоме плохо. Там тебя никто не любит. Я так много плакала о том, что меня бросили. Думали, что я психичка. Я сама так думала. Мне и диагноз поставили. Легкая умственная отсталость.

Волонтеры говорят, что диагноз у Наташи, может быть, и неверный, ведь она очень здраво рассуждает. Но определить это может только врач, а кто в регионе будет проводить независимую медицинскую экспертизу для сироты из ПНИ? У волонтеров таких полномочий нет, у НКО тоже. Если бы в стране заработал институт распределенной опеки, тогда НКО, которые входят в реестр поставщиков социальных услуг, могли бы становиться частичными опекунами – наравне с интернатом – и заниматься вопросами образования, медицины, досуга своих подопечных. Но пока законопроект даже не прошел второе чтение.

– Я всегда себя помню в интернате, – Наташа задумчиво расчерчивает карандашом лист бумаги. – Когда я была маленькой, у нас в группе жила девочка. Ее очень обижали старшие. Били, обзывали. Она часто плакала ночью. Один раз она пришла с кровью на губах. Она хотела убежать. Я тогда не понимала, что ее за забором никто не ждет. Мне ее жалко было, что над ней издеваются. Я говорила ей: «Ты беги, пока тебя не прибили». Нас запирали на ночь. Я ей помогла убежать. У нее были ноги больные, она не смогла вылезти через окно. Я вылезла, открыла ей шконку, и она ушла. Но ее поймали. Пострадала и она, и я. Ее куда-то перевели, я ее не видела больше. А меня наказывали долго.

Я спрашиваю Наташу, как ее наказывали – и вдруг понимаю, что это может причинить ей сильную боль. Но она сидит с задумчивым, спокойным лицом, и я снова ловлю в нем то самое выражение отрешенности, которое уже видела раньше.

– Там наказывают разными способами. В столовой еду раздают, а есть дети больные, они плюют в тарелку. Меня посадили с ними за стол, свалили мне в тарелку все эти помои. А если не съем, меня будут «купать». Ну, топить в бане.

Набирали холодную воду в тазик, окунали головой и держали. Ты дергаешься, а тебя держат. Ну кто, взрослые, воспитатели, няни. Да и старшие дети, бывало. Кто дежурил, тот и обижал.

Я думаю, у них была команда меня наказывать, потому что до этого меня не били. Поэтому я баню не переношу. Когда вижу баню, мне плохо становится. Еще в лицо кактус совали. А я же глупая была, все время спорила с воспитателями. Я была такой громкой. Меня ругали, что у меня длинный язык. Меня за это и били. Чтобы я не болтала, чтобы мы тихо сидели в отделении. Чтобы воспитатели в бытовке покушали, чай попили. Вот сидишь у стены, подходят – и затылком об стену. Я говорила: бейте, но только не по голове. Она мне нужна. Но били по голове.

Она продолжает спокойно выводить линии на бумаге. Я подавленно молчу. Беру ее за руку. Она вдруг бросает ручку, закрывает лицо руками и плачет. «Меня никто никогда не жалел. Никто никогда не жалел. Я была ребенок, а меня били, как взрослую».

– Наташа, неужели никому нельзя было об этом рассказать?

– Рассказывала, – сердито вытирает она глаза ладонями. – Однажды нас повезли в город, мы танцевали там на сцене. А в зале сидела комиссия. И потом эта комиссия с нами стала фотографироваться. Я сказала на ухо одной тетеньке, что меня бьют и топят в бане. Она погладила меня по голове и сказала, что разберется. А сама рассказала об этом директору, и меня опять наказали. Я неделю лежала одна в карантине. После этого я долго не ездила на концерты.

Мы молча пьем чай. Психолог спрашивает, не устала ли Наташа и не хочет ли она прекратить разговор. «Нет, – отвечает девушка, – я с вами говорю, мне легче».

– В детском доме с вами не общался психолог? – спрашиваю я.

– Приходила пару раз тетка, спрашивала, как мои дела, – равнодушно отвечает девушка. – Мне не нужны были их психологи. Я сама за себя научилась стоять. Когда мне 16 исполнилось, меня уже никто не трогал. Боялись, что у меня длинный язык. Знаете, я никогда этого не забуду. Наверное, я злопамятная? Бывает, делаю что-то и вдруг вспомню. Каждый день что-то вспоминаю. То кактус этот, то баню. Сама не хочу вспоминать, а все равно вспоминаю. Сейчас в детском доме этих воспитателей уже нет, они на пенсии, наверное. Не знаю, как там живут новые дети. Мне за них обидно. Наверно, их тоже обижают. И у них никого нет. Я бы хотела им помочь. Но как?

Наташа – недееспособная. Пенсию ей на руки не дают. Своих денег у нее нет, и хотя в ПНИ она работает, зарплаты не получает.

Читай продолжение на следующей странице

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

«Совали кактус в лицо, топили в тазу, брили голову» – что помнят о своем детстве воспитанники интернатов